Капитан моторной лодки «Лусьяна» выходил в рейс непременно в белом костюме – короткие брюки до колен, чулки. Эту привычку он привёз из Женевы, но для рыбацкого Геленджика 1919 года такой наряд был почти вызовом.
Пассажиры дивились, но катер всегда брали охотно. За штурвалом стоял Севастьян Рубан – внучатый племянник гениального художника Николая Ге, выпускник Женевской академии художеств, а вскоре – последний «красный» директор городского цементного завода.
Мать Севастьяна, Зоя Григорьевна Ге-Рубан, и сама была личностью невероятной. Племянница Николая Ге, она ещё в молодости стала соратницей знаменитой народоволки Веры Фигнер. Была узницей Петропавловской крепости, а позже увлеклась религиозно-нравственным учением Льва Толстого.
Двенадцать лет Зоя Григорьевна прожила в Швейцарии, где её дети получили образование. Севастьян окончил не только технический вуз, но и Женевскую академию художеств, его акварели с видами Геленджика потом украсят стены заводской квартиры.
В конце 1912 года семья вернулась в Москву, а в 1915-м болезнь погнала Зою Григорьевну на юг, к сестре Вере, у которой был домик в Геленджике. Рядом купили хату – одну комнату с глинобитным полом.
«Севастьян побелил стены, починил крышу, сделал мебель из отходов лесопилки, – писала историк Марина Яковенко в документальной повести «Зоя Ге». – У него были золотые руки».
Французский завод
Севастьян устроился старшим механиком на цементный завод французской компании «Габар». Он отлично говорил по-французски и занял место мобилизованного специалиста. Весть о Февральской революции пришла в Геленджик по телеграфу. На митинге растерянный пристав зачитывал депешу, вокруг шумели большевики, эсеры, меньшевики. В Геленджике было создано городское управление.
Потом грянула Октябрьская революция. Управление переименовали в Совет, но особых перемен ещё не было.
В 1918 году приехал из Швейцарии брат Андрей с женой Юлией Дивильковской. Он тотчас взялся за восстановление разграбленной ремесленной школы. Андрей привозил из Новороссийска кое-какие материалы и инструменты. Трудно со штатом, но и тут договорились: заводские мастера согласились работать в училище. Денег нет – училище берёт платные заказы в свои мастерские, из этих средств платят мастерам. Нет только средств оплачивать учителей общих предметов. И дети Зои Григорьевны берутся за это дело бесплатно.
В конце 1918 года деникинцы захватили Новороссийск. Завод встал, и главной кормилицей семьи стала моторная лодка «Лусьяна». Севастьян перевозил пассажиров и грузы. Образ капитана неизменно в белом костюме запомнили многие. В голодном, встревоженном городе он выглядел почти сказочно.
В феврале 1919 года в Свято-Вознесенской церкви Геленджика Севастьян обвенчался с Верой Ковальковой – внучкой знаменитого кавказоведа Адольфа Берже, редактора «Актов кавказской археологической комиссии». Платье невесты из дешёвой чесучи, без вуали и флёрдоранжа, было более чем скромным. Но глаза светились от счастья. После венчания и торжественного обеда, состоявшегося в доме Ф.А. Щербины, молодые уехали к себе на завод, там, в заводской квартире, и началась их семейная жизнь. Бытовые условия были, мягко говоря, непростыми. Помогала изобретательность.
Сцена в пустующем бараке
Когда деникинцев оттеснили, завод попытались восстановить. Андрею предложили заведовать Отделом народного образования. Надя организовала при заводе детский сад и стала его заведующей. Севастьяна избрали уполномоченным от «Новоросцемента». Новороссийск открыл кредит, завод получил деньги. Прибыл уголь. Когда частично удалось пустить завод, был праздник, радостно гудели гудки. Но едва задымили трубы, как навалился голод: рабочие заводили коз, разбивали огороды, делали зажигалки на продажу. Севастьян уходил с рыбацкой артелью за кефалью.
Всё свободное время он вместе с заводской молодёжью перестраивал пустующий барак под Народный дом. Мастерили сцену, писали декорации, собирали люстры. Его сестра Надя готовила хор и режиссировала спектакли. Играли «Бедных людей» Гюго, пьесы Толстого. А на Новый год Севастьян с паклевой бородой вышел Дедом Морозом. И даже нашёл для заводских детей маленькие подарки.
Весной Надя сочинила музыкальную пьесу «Майские духи», в которой играли дети. Глядя на них, многие матери плакали от умиления и радости. Пьеса имела успех, после заводского клуба она была поставлена и в самом Геленджике.
Пшеница и непосильная ноша
Одна деталь семейной хроники обжигает сильнее всего. Когда на Тонком Мысу поспела коллективная пшеница, от каждой семьи нужно было отправить человека на уборку. Севастьян работал на заводе, и в поле пошла 60-летняя Зоя Григорьевна. Она умела жать серпом и вязать снопы, но после тяжёлого воспаления лёгких, перенесённого в 1915 году, силы были уже не те.
В один из вечеров мать и сын понесли мешки с зерном на водяную мельницу, расположенную в двух километрах.
– Уже темнело. Когда с мешками ещё тёплой муки мы стали спускаться по каменной тропе, мама вдруг закашляла, и у неё из горла пошла кровь. Я испугался. Усадил её на камень… – вспоминал Севастьян.
Он взвалил на плечи оба мешка, взял маму под руку, а она всё тревожилась, что ему тяжело, и настаивала вернуть ей её ношу. Через несколько дней она поднялась и снова включилась в бесконечные домашние дела.
Вместо эпилога
В 1922 году стало известно: цементный завод больше работать не будет, территорию передадут под санаторий. Семья Рубан-Ге покинула Геленджик и переехала в Москву. С собой они увозили не фамильные реликвии, те остались в брошенном воронежском доме, а память о лихих годах, когда наследники великого живописца сеяли пшеницу, лечили коз, ставили спектакли и верили, что даже в голодном крае можно построить дом с театральной сценой.
Позже кто-то из старожилов, возможно, ещё помнил странного капитана в белом, его лодку, его акварели и ту почти невероятную фамилию: Ге.
При подготовке был использован материал экскурсовода Светланы Абрамовой
